Ле Корбюзье, великий и ужасный

Ле Корбюзье.

ХХ век, словно ящик Пандоры, преподнес человечеству массу сюрпризов в диапазоне от короткой юбки до ядерной бомбы. Не избежал потрясений и наиболее статичный, приверженный канонам и стереотипам род искусств.

В небесах героического периода архитектуры гордо реет Ле Корбюзье. «Для широкой публики вся современная живопись – это «Пикассо», все произведения современной архитектуры – это «Ле Корбюзье», – писал в 1958 году искусствовед Мишель Рагон. Шестьдесят лет спустя смысл этих почти нарицательных имен не потускнел. Под патиной времени обнаруживается чеканный профиль революционера Корбю в ореоле мифов и терновом венце проклятий.

Рождение Геракла

В 1887 году в Париже началось строительство Эйфелевой башни. 6 октября того же года в горной швейцарской деревушке Ля Шо-де-Фон родился Шарль-Эдуард Жаннере-Гри (спустя 33 года он возьмет имя Ле Корбюзье). В те времена, когда Адольф Лоос писал свою нашумевшую статью «Орнамент и преступление», юный отпрыск владельца эмалировочной мастерской штудировал книгу Оуэна Джонса «История орнамента» и покрывал узорами крышки часов. Полученное по наследству ремесло могло стать занятием всей его жизни, если бы не вмешательство директора Школы искусств Шарля Л’Эплатенье.

«Он хотел сделать из меня архитектора. Я испытывал отвращение к архитектуре и архитекторам… Но мне было 16 лет, и я подчинился», – вспоминал впоследствии Ле Корбюзье.

Под руководством местного архитектора он построил свой первый дом. И с гонораром в кармане, рюкзаком за спиной и блокнотом для зарисовок в руках спустился с гор в колыбель романской цивилизации – Италию. Лихорадка путешествий, прерываемая краткими периодами работы у Йозефа Гофмана в Вене, Огюста Перре в Париже, Петера Беренса в Берлине, заставила молодого человека исколесить полконтинента. Это и были его университеты. За год до смерти апостол модернизма напишет:

«Архитектура не профессия, а состояние души».

Не случайно многие его работы будут выполнены в соавторстве с двоюродным братом – архитектором Пьером Жаннеро.

Особняк Фалле в Ла Шо-де-Фон (1905). Ле Корбюзье.

Особняк Фалле в Ла Шо-де-Фон (1905) — архитектурный дебют будущего модерниста – еще вполне традиционен и декоративен.

Он не верил учебникам, только собственным глазам:

«Если вам доведется увидеть Рим как городской комплекс, состоящий из горизонталей, цилиндрических или полигональных призм, вам никогда больше не захочется создавать гнусные шутовские нагромождения с фронтонами, колоннами, куполами».

Римские впечатления Корбюзье не были следствием близорукости. Просто он видел то, что хотел увидеть. Это была точка зрения крепкого хозяйственника, который готовился почистить авгиевы конюшни «висящих над нами тяжелым грузом культур прошлого».

Прометей

В 1917 году неугомонный паломник осел в Париже. Война шла к концу. Старушка Европа жаждала очищения и новой жизни. Пароксизмы омоложения сотрясали её ещё с конца прошлого века. То и дело раздавался клич «долой эту заражённую атмосферу!». Слово «новый» повторялось, как заклинание: новое общество, новая религия, новый стиль. Представители Ар Нуво испытывали отвращение к академизму. В свою очередь, будущий авангард с гадливостью взирал на чувственные формы Ар Нуво и видел в них лишь пышное надгробие ушедшей «прекрасной эпохе».

Вспышка активности Ле Корбюзье в 20-е годы была проникнута стремлением подарить свет блуждающему в потёмках человечеству. Вместе с художником Амедеем Озанфаном он декларирует принципы пуризма (от фр. pur – чистый. Полотна пуристов не стали заметным явлением в живописи. Им выпала роль цветных пятен на голых и белых стенах шедевров пуристской архитектуры). Затем друзья издают журнал «Эспри нуво» (новый дух), очень скоро ставший трибуной Корбюзье-пророка.

Архитектура – это способность нашего сознания закреплять в материальных формах чувство эпохи. Ныне, когда любая декоративность уже не может более считаться фактором, согласующимся с современным уровнем сознания, – ныне пробил час архитектуры. («Декоративное искусство сегодня», 1925)

Он спешит перевернуть страницу истории. Он проповедует с одержимостью, с какой Лютер прибивал свои тезисы к вратам церквей: «Машина сверкает перед нами полированными стальными дисками, сферами, цилиндрами. Все детали сделаны с безукоризненной, теоретически рассчитанной точностью, которую природа нам никогда не показывает… эти диски и сферы чем-то напоминают нам божеств древнего Египта или Конго». Отсюда неизбежно следует: «Дом – машина для жилья», мебель – «предметы-органы», картина – «машина для эмоций».

Вилла Савой в Пуасси (1929–1931), общий вид. Ле Корбюзье.

Вилла Савой в Пуасси (1929–1931), общий вид. Здание наилучшим образом воплощает афоризм Ле Корбюзье «Дом – это коробка в пространстве, прорезанная на всю длину непрерывной лентой окон». Вилла сильно пострадала во время войны. В 1964 году власти Пуасси хотели построить на её месте женский лицей. Дом спасло вмешательство министра культуры Франции Андре Мальро, в обход законодательства присвоившего ему статус «исторического памятника» ещё при жизни автора.

Бескомпромиссный рационализм («архитектор создает гармонию, которая является чистым продуктом его разума») сочетается с наивной попыткой уберечься от катаклизмов, призвав народы на большую стройплощадку («архитектура или… революция»). Производная от этой веры эстетика аскетична до предела («Простые геометрические формы прекрасны, потому что они легко воспринимаются»; «Прямой угол имеет законное право на существование, больше того, он обязателен»).

На Международной выставке декоративных искусств в Париже (1925 г.) самыми современными и самыми «бедными» были павильон СССР Константина Мельникова и павильон «Эспри Нуво». Это была модель квартиры-виллы с серийным оборудованием, элемент конструктора для сборки многоквартирных домов. «Парцелла пространства», заключенная в скорлупу из железобетона и стекла, демонстрировала новый образ мира. Все «несущественное» отсечено недрогнувшей рукой. Гладкие стены, картины пуристов, металлическая лестница, мебель из фанеры и гнутого дерева полностью соответствовали установке на функциональность, экономичность и борьбу с украшательством.

Если мы вырвем из своего сердца и разума застывшее понятие дома…мы придем к дому-машине, промышленному изделию, здоровому (и в моральном отношении) и прекрасному, как прекрасны рабочие инструменты, что неразлучны с нашей жизнью. Надо повсеместно внедрить дух серийности, серийного домостроения, утвердить понятие дома как промышленного изделия массового производства, вызвать стремление жить в таком доме. («К архитектуре», 1923)

«Белые виллы» в восточной части Парижа (среди 16 построек наиболее известны дом Кука в Булонь-сюр-Сен (1926), вилла Штейна в Гарше (1927) и вилла Савой в Пуасси (1929-1931)) – немыслимые доселе здания, где нет «ни стен, ни крыш, ни карниза», ознаменовали переход от теорий к практике.

Вилла в Гарше (1927). Ле Корбюзье.

Вилла в Гарше (1927). Жителям стран, куда модернизм пришел с опозданием на 35 лет, сочетание форм дома и автомобиля кажется шокирующе острым коллажем эпох.

Вилла Савой, «узкая коробка на тонких подставках» (определение Арнольда Уиттика), с юга «вырезана» так, чтобы восходящее солнце заливало все внутреннее пространство. Окна основных жилых помещений выходят на внутреннюю террасу-сад. Единственные отступления от всеобщей ортогональности – винтовая лестница и криволинейные экраны для защиты от ветра на плоской крыше-солярии. Вилла в Пуасси материализовала в железобетоне знаменитые «пять отправных точек современной архитектуры», сформулированные архитектором в 1927 году: опоры-столбы (проход и сад под домом), крыша-терраса, гибкий план, ленточные окна и освобождение фасада от нагрузки за счет смещения опор внутрь дома (см. рисунок Дом-ино).

Система Дом-ино (латинское domus (дом) + инновация = домино) (1915). Ле Корбюзье.

Система Дом-ино (латинское domus (дом) + инновация = домино) (1915). Конструкция из шести стоек, трёх плит и одной лестницы позволяет быстро собирать «этажерки» любой конфигурации. Так Корбюзье становится провозвестником унификации, стандартизации и типизации массового жилья.

Справедливости ради надо заметить, что все эти инновации были сделаны до Корбюзье: еще в 1889 году Уильям Ле Барон Дженни возводил в Чикаго каркасные строения с ненесущими стенами, в 1901-м Тони Гарнье проектировал здания с плоскими кровлями, в 1906-м Франк Ллойд Райт пришел к гибкому плану, ленточным окнам и свободной игре разновысоких жилых пространств, в 1909-м Петер Беренс снабдил фасады завода компании A.E.G. в Берлине обширными остекленными поверхностями. Собранные Корбюзье воедино, «пять отправных точек», как в середине XV века «шесть начал» Леона Баттиста Альберти, были начертаны на знаменах целой архитектурной эпохи.

Посёлок Пессак под Бордо. В 1925 году в посёлке Пессак под Бордо был выстроен посёлок из 53 таких домов, вытянутых «в линию» или сочлененных попарно на манер таунхаусов. Ле Корбюзье.

Посёлок Пессак под Бордо. В 1925 году в посёлке Пессак под Бордо был выстроен посёлок из 53 таких домов, вытянутых «в линию» или сочлененных попарно на манер таунхаусов. Окраска была заимствована из пуристических полотен. Первый эксперимент Ле Корбюзье в области социального жилища (как, впрочем, и все последующие) носил несколько «выставочный» характер и проходил не гладко: владельцы вносили разнообразные изменения по своему вкусу до тех пор, пока власти Бордо не приняли решения о возвращении зданиям первоначального облика.

Прокруст

Системы пропорций всегда были чем-то вроде философского камня зодчества. По мнению Корбюзье, прежние методы – «египетский треугольник» и «золотое сечение» – были математически-абстрактными. Скрестив золотое сечение с размерами фигуры среднестатистического человека, он вывел гибрид по имени Модулор – возрастающий ряд чисел, универсальный для сторонников метра и фута и применимый ко всей техносфере – от бытовых предметов до планировки городов (кроме «расчёта строений выше 400 метров»). И с тех пор не расставался с расчетной таблицей и эталоном – градуированной лентой. В конце 60-х считалось, что значение изобретения Корбюзье ещё не раскрыто. Сегодня ясно одно: именно ему (а не Н.С. Хрущеву) мы обязаны сближением пола с потолком до расстояния 2,26 м – высоты мсье Модулора с вытянутой вверх рукой.

Система пропорций Модулор была призвана «привести к человеческому масштабу» дома, города и, если удастся, весь урбанистический мир. Ле Корбюзье.

Система пропорций Модулор была призвана «привести к человеческому масштабу» дома, города и, если удастся, весь урбанистический мир. Мишель Рагон назвал автора этого грандиозного замысла «человеком XIX века, которому удалось сохранить в наше жестокое время благородный идеализм и смешную научность».

Жизнеустроительные претензии зодчего не вмещались в рамки отдельно взятого дома или квартала. Он считал, что «планы всех городов нашего континента начертаны ослом», что «в современном городе должна господствовать прямая линия, а кривая несет ему разорение, парализует жизнь». Он охотно взвалил бы на себя миссию «врача-консультанта всех больных городов земли» и предпочел хирургическое вмешательство ограничительной диете и терапии.

Предоставим слово «врачу»:

«Город, наросший на земле, как сухая корка, соскабливается, удаляется, и на его месте встают чистые, как кристалл, стеклянные призмы 200-метровой высоты, далеко отстоящие одна от другой… Голубое небо отражается в их стеклянных фасадах. Чарующее зрелище: гигантские и в то же время лучезарные призмы. Территория, покрытая раньше на 70-80% постройками, теперь застроена всего на 5%. Остальные 95% занимают крупные транспортные магистрали, стоянки автомобилей и зеленые массивы парков. Плотность населения при этом возрастает вчетверо. Среди древесной листвы можно то здесь, то там заметить какой-нибудь отдельный старый камень, аркаду, церковь или портик. Они заботливо сохраняются, потому что это либо страницы истории, либо произведения искусства. Прошлое перестанет портить людям жизнь, оно займёт подобающее ему место. Это будет новый город, устремленный ввысь, доступный воздуху и свету, ясный и лучезарный».

Ле Корбюзье считал архаизмом мечту горожанина о маленьком домике в предместье («пригород – одно из наибольших зол века») и утверждал, что «человек, который смотрит на мир с высоты 100, 150, 200 метров, чувствует себя гораздо лучше». Он поразил нью-йоркцев, заявив, что их небоскребы недостаточно высоки. В это трудно поверить, но в 1962 году он написал мэру Венеции: «Да, я строил небоскребы двухсотметровой высоты, но я возводил их там, где они уместны. Заклинаю Вас, не губите Венецию!».

Сизиф

Ле Корбюзье сулил алмазные копи городским властям, владельцам земельных участков и домостроительной промышленности. Но его утопии встречали весьма холодный приём. Способы реконструкции Парижа были решительно отметены Академией архитектуры, послевоенные концепции восстановления Сен-Дие и Ла-Рошель – всеми общественными и политическими группировками этих городов. Он бесплатно составил 7 планировочных проектов города Алжира и разъяснял жителям их преимущества, пока в 1942 году мэр города не потребовал от префекта ареста «бесноватого».

Ле Корбюзье с планом Чандигарха (1951).

Ле Корбюзье с планом Чандигарха (1951). Впервые применён принцип разделения на функциональные зоны (административный центр, промышленные районы, жилые комплексы, Долина досуга) и строгой иерархии транспортных связей (7 уровней от автомагистралей до пешеходных улиц). Сектора 800х1200 м рассчитаны на полный 24-часовой жизненный цикл населения от 5 до 25 тыс жителей.

Всю свою жизнь архитектор искал место на земле для строительства своего Лучезарного, «весёлого, радостного, как рай» города. И нашел только одно. Чандигарх (Чанди – богиня-покорительница злых демонов), новая столица индийского штата Пенджаб, появился на карте в 1957 году. Казалось, что проектом были предусмотрены все условия для здоровой и гармоничной жизни. Но исследователи не раз отмечали в нём черты неорганичности: гигантоманию ансамбля правительственных зданий, отделённого полосой отчуждения от стелющихся по земле однообразных жилых домов.

Дворец Правосудия в Чандигархе (1956). Ле Корбюзье.

Дворец Правосудия в Чандигархе (1956). Впечатляющая монументальность и тектоническое напряжение разноцветных опор, поддерживающих массивный бетонный козырек. «Солнцерезы» придают неожиданную динамику и глубину плоскости фасада.

Строительство «Марсельской единицы» стало пробным камнем осуществления мечты Корбюзье об идеальном жилище. Принципами организации быта проект напоминал дома-коммуны, увиденные архитектором во время визита в Москву в 1928 году. Число жильцов (1600 человек) равнялось количеству обитателей фаланстера Шарля Фурье. Под влиянием «правильной» архитектуры «все люди приобретут новое сознание, новые чувства, новый дух и усвоят совершенно новое поведение», – обещал Роберт Оуэн еще в начале XIX века. Спустя сто с лишним лет новый Сизиф видел свой камень катящимся вниз по склону горы. Обитатели дома не обнаруживали вкуса к жизни единой семьёй и соразмеряли личное время отнюдь не только с солнечным циклом. Единственным гармоничным человеком осталось изображение Модулора на стене дома. Встроенные магазины разорялись, предприятия бытовых услуг оказались нерентабельными, только юные велосипедисты с гиканьем носились по безлюдной торговой улице. Надежды автора, что «лабораторная стройка» распространится повсеместно, тоже сбылись не вполне: возникло лишь 4 подобных «единицы» – в Нант-Резе, Брие, Фирмини и Западном Берлине.

Единый жилой комплекс в Марселе, «Марсельская единица» (1947-1952). Ле Корбюзье.

Единый жилой комплекс в Марселе, «Марсельская единица» (1947-1952). Дом-город на 1600 жителей – это 330 квартир 23 типов (от однокомнатных до квартир для семей с 8 детьми), 8 внутренних «улиц», развлечения, спорт и отдых на крыше.

Зато градостроительные идеи Ле Корбюзье об истреблении дворов и улиц-коридоров, «островной» посадке домов и «строчной» застройке кварталов упали на благодатную почву. Из Афинской хартии они перекочевывали в национальные санитарные и строительные нормы. Законодательное внедрение солнца в жилища в сочетании с убожеством массового домостроения и эстетикой «прусской казармы»… «Результат: большие ансамбли и производимое ими впечатление монотонности, городской пустоты» (М. Рагон). В начале века подозревали, что образцовый город с его гигиеническими прелестями будет «навевать на нас смертную скуку». Позже освоение пространств а-ля «Проект современного города на 3 млн жителей» назвали социальным бедствием.

Человек, наделённый свободной волей, тяготеет к чистой геометрии. В этом случае он создает порядок. …Про человека, как и про пчелу, можно сказать, что это животное, строящее геометрические ячейки. («Градостроительство», 1925)

Титан

4 тысячи указаний было дано Ле Корбюзье строителям «Марсельской единицы». Бездушной отчуждённости стандарта не удалось превратить дом в очередной ящик или коробку. Стоящее на возвышении здание сравнивали с Парфеноном. Возможно, это преувеличение. Но ему, как и другим произведениям «бруталистского» периода Корбюзье свойственна скульптурность, особая тектоническая солидность, острая динамическая игра непрозрачных и остекленных поверхностей. Виртуозное владение фактурой хранящего следы опалубки бетона (фр. brut – необработанный, неотделанный, отсюда термин «брутализм») сообщает искусственному материалу тепло человеческих рук, а постройкам – ощущение прочности, особенно по контрасту с картонной эфемерностью пуризма.

Ле Корбюзье был атеистом, но его лучшее произведение – церковь. Эпицентром его интересов было жилище, но шедевром стало вместилище духа, а не плоти. Он поклонялся кристально чистой геометрической форме, а совершенства достиг в пластицизме. Он слагал гимны «поэзии прямого угла» и представлял архитектора божественным демиургом с линейкой в руке, а формы капеллы в Роншане лепил, как скульптор. Он был приверженцем картезианских идеалов, а облик его церкви иррационален и исполнен мистики. Он стремился к тотальной детерминированности и типологии, а его храм вызывает тысячи ассоциаций и одновременно не похож ни на что, кроме себя. Он славил человека, который «вгрызается, врубается в природу, покоряет её», а капелла в Роншане непостижимым образом создает ощущение единства мироздания. Впрочем, довольно.

Капелла Нотр-Дам дю О в Роншане (1950–1954), общий вид, фрагмент фасада. Ле Корбюзье.

Капелла Нотр-Дам дю О в Роншане (1950–1954), общий вид, фрагмент фасада. Лучшее произведение зодчего, чудо скульптурной пластики и «зрительной акустики». Отверстия – амбразуры в стене создают в интерьере космогонические световые эффекты.

Как писал сам «анфан террибль» архитектуры ХХ века, «дались они мне все с их приписанным мне собственным стилем! Вот я им покажу нечто новое: торжество наклонной линии, которая то победно и легко взмывает вверх, то как бы с улыбкой свергается вниз в легком слаломе!»

Осенью 1965 года 78-летний архитектор утонул в Средиземном море. Он регулярно совершал дальние заплывы, но на этот раз сердце не справилось с нагрузкой. Титан погиб и был окончательно причислен к сонму богов, героев и мучеников современной архитектуры. Но яростные споры о нём не утихали.

Альберт Эйнштейн писал о Модулоре: «Это гамма пропорций, которая делает зло трудно-, а добро легковыполнимым». В 1985 году другой лауреат Нобелевской премии – Иосиф Бродский – оставил следующее свидетельство: «Повсеместный бетон консистенции кизяка и цвета разрытой могилы. О, вся эта недальновидная сволочь – Корбюзье, Мондриан, Гроппиус, изуродовавшая мир не хуже любого люфтваффе!».

По материалам журнала «Частная Архитектура»

2 мысли о статье “Ле Корбюзье, великий и ужасный

  1. Pingback: Марио Ботта. Ловушка для вечности | Блог о строительстве EcoBuild.pro

  2. Pingback: Роберт Стерн. Главный строитель «американской мечты» | Блог о строительстве EcoBuild.pro

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: